Посвящается памяти Варакосова Федора Филипповича

автор Бологова Ольга Вячеславовна

г. Курган

У каждого человека в жизни есть родной человек, глава семьи, рода! Я считаю своим главным человеком нашей семьи Варакосовых - деда Фёдора!

Фёдор Филиппович Варакосов, для всех нас - внуков, он был просто дед Федя.

Дед родился в 1903 году, в самом конце одной эпохи и на пороге другой, такой страшной и незнакомой. Его жизнь была как толстая книга, где каждая глава — историческая буря.

Он помнил из детства запах свежеиспеченного хлеба и воскресные колокола Арлагульской церкви.

Помнил, как отец, крепкий, как бык, пахал землю, а мама вела дом и пела песни. Мир был прочным и понятным: есть Царь-батюшка, есть Бог на небе, а есть труд на земле. Этот мир треснул в 1914-м, когда на войну забрали старших братьев, а потом и вовсе рухнул в 17-м. Слово «революция» для мальчишки Феди означало сначала дележку земли, пьяные крики на сходках, а потом и страх — когда по ночами, когда начали забирать людей.

Потом пришла Гражданская. Его не взяли — мал был, но он видел всё. Видел, как по их улице проходили то белые в аккуратных мундирах, с презрением глядящие на мужиков, то красные — в дырявых шинелях, с горящими глазами. Он научился прятаться, молчать и читать знаки: чьи подводы на улице, чьи песни поют.

Мальчишками их с братом арестовали "белые", увезли в Арлагуль и закрыли в амбаре. Готовили к расстрелу, за то, что ребята отдали лошадей "красным". Но подоспел отряд "красных" и детей освободили.

В ту войну не было правых и виноватых, была только боль, голод и всеобщая злоба, которая выжигала души. Федя выжил. Закалился. Из него вышел молчаливый, крепкий парень, не доверявший громким словам.

Рано умерла мама, отец Филипп женился ещё раз. И Федя с братьями остались на попечении деда Крысантия. Деда Крысы, так звали его в Высоково.

Наступили двадцатые, тридцатые. Страна отстраивалась, и Федор строил свою жизнь. Женился на скромной девушке Моте из родного села.

Понравилась девица и её коса.

Схватил в сенцах он будущую жену. Или моя будешь или убью!

Разговор короткий у Варакосовых.

Баба Мотя не сотпротивлялась. Давно сама поглядывала на Федю - бравого, отчаяного деревенского парня.

Сладили свадьбу.

Семья Фёдора и Матрены начала расти. Казалось, после всех бурь наступила, наконец, тихая жизнь. Он растил хлеб, растил детей, и это было его главным делом.

Но вот снова война. Самая страшная. В 41-м ему было за сорок, у него была бронь, как у механизатора. Но дед Федя пришел в военкомат сам. Говорил: «Я одну войну просидел в овраге, хватит. Не могу, когда другие».

Он прошел всю войну в орудийном расчете. Его «сорокапятка» выжигала немецкие танки под Ленинградом, била по врагу на разных фронтах. Он не любил вспоминать о войне. Говорил скупо: «Грязь, холод, кровь. И товарищи, которые навсегда остались там». Он получил медаль «За отвагу».

Вернулся в 46-м инвалидом войны 3 степени с осколками в лёгких, весь изранен с седыми висками. Вернулся молчаливым, с тихими глазами и руками, которым некуда было приложить свою силу. Земля кормила, но медленно, по капле, а душа требовала дела большого, тихого, в одиночку.

Да и колхоз не принимал инвалида на работу...

И ему нашли дело. Нашему озеру Арлагуль, что раскинулись между самых красивых деревень Лебяжьевского района, требовался сторож и работник для ондатрового хозяйства. Так дед стал «ондатровым дедом».

Его хозяйство было не в хлеву и не на поле. Оно было по всему озеру. Он знал каждую хатку, слепленную из стеблей и ила, каждую подводную тропу. Для внуков, пацанов, он был колдуном. Они видели, как он утром, крадучись, как тень, уходит к воде с парой деревянных ловушек за поясом и длинным шестом, а вечером возвращается с добычей — мокрыми, темно-коричневыми шкурками.

Дед никогда не говорил о войне. Но иногда, глядя, как он сидит на корточках у своей будки и свежует тушку быстрыми, точными движениями ножа, мальчишкам казалось, что он ведет свою, тихую войну. Войну с голодом, с разрухой. Каждая шкурка, сданная в заготконтору, была его маленькой победой. Не ради премии или похвалы. Ради того, чтобы чувствовать: он еще нужен. Его руки, его знание еще могут что-то создавать.

Внуки Володя и Паша часто были с ним на озере. Плыли на его плоскодонке, и дед, обычно молчаливый, преображался. Он показывал следы на илистом берегу — вот здесь ондатра выходила поесть корневищ, вот тут две самки подрались за территорию. Он шепотом объяснял, как отличить старую хатку от новой, где ставит ловушку, чтобы зверек не мучился.

— Они хитрые, — говорил он, и в его голосе звучало не злорадство охотника, а уважение соперника. — Умные. Семью строят, детенышей растят. Мы им — как стихия. Как ветер или мороз. Надо делать дело без злобы.

Дед любил жизнь, однажды выпутал из снасти запутавшегося молодого селезня, аккуратно распутал леску и подбросил птицу в воздух. «Не его время еще», — только и сказал он.

От его домика на берегу пахло дымком от печки-буржуйки и специфическим, не противным, запахом свежей шкурки и дегтя. Там висели его инструменты — скребки, правки для сушки, ножи. Это был священный алтарь труда.

Главным днем для него был не день получки, а день, когда из района приезжал приемщик. Дед раскладывал на столе высушенные и выправленные шкурки — ровные, пушистые, золотисто-коричневые. Приемщик, сухой мужчина в очках, щупал их, просматривал на свет и бормотал: «Первый сорт, Фёдор Филиппович. Ты, как всегда, аккуратист». И дед в этот момент распрямлялся. В его глазах, обычно устремленных куда-то внутрь себя, вспыхивала крошечная искорка гордости. Он не улыбался. Он просто кивал. Он кормил семью деньгами от этого промысла.

Сейчас ондатрового хозяйства давно нет. Но когда я приезжаю мимо озера, я все еще вижу его — сухонького, в старой телогрейке, с шестом в руке, неспешно идущего по воде как по суше. Он был частью этого места. Он не покорял озеро, он служил ему, и озеро в ответ кормило, лечило его тишиной и давало ему дело всей его оставшейся жизни. Дело, которое залатало дыры в его душе и помогло нашей семье встать на ноги. Он был солдатом, а стал хранителем. И, наверное, это была его самая большая победа.

Наш дед - наша гордость!

Его лицо было похоже на карту, испещренную морщинами-дорогами, по которым прошли три войны, революция, голод, строительство и великая любовь.

Он не читал мемуаров и не рассуждал о судьбах России. Он просто жил. Пронес через все огненные вихри истории простую и крепкую, как камень, веру в то, что самое главное — это растить хлеб, растить детей и оставаться человеком.

Таким и остался в памяти нашей семьи дед Федя — молчаливый, мудрый и несгибаемый свидетель века.

23 ноября 2025 года 45 лет как нет нашего деда Феди...

Вспомните вместе с нами хорошего человека, ветерана войны, любящего мужа, отца и деда.